по материалам издания «Русский Геополитический Сборник»

д-р Людвиг Фердинанд Клаусс*

РАСА И ДУША. СМЫСЛ ТЕЛЕСНЫХ ФОРМ

(печатается с сокращениями)

Введение. Вопрос о ценностях

Когда в историю вторгается что-то новое, оно сразу же встречает простое сопротивление. Так долго было с немецкой теорией расовой души в самой Германии. Такое же отношение она встречает сегодня и в остальном мире.

<...>Есть три заблуждения, с помощью которых каж­дый раз пытаются вбить клин между нами и нашими со­седями. Во-первых, создается впечатление, будто немец­кая расовая теория дает оценку каждой расе, как учитель ученикам, т. е. выстраивает расы по ранжиру, отводя первое место нордической расе. Отсюда само собой следует, что, например, средиземноморская раса должна удовлетвориться вторым или еще более низким местом.

Это в принципе неверно, хотя в Германии и других странах выходят книги и книжонки, которые утверждают подобное. Но расовая психология, которая, в конечном счете, одна лишь может судить о ценностях расовой души, с самого начала четко разъясняла, что каждая раса имеет высшую ценность в себе самой. Каждая раса носит в себе самой свою традицию и свой масштаб ценностей, которые нельзя измерять масштабом другой расы. Противно здравому смыслу и ненаучно смотреть на средиземноморскую расу глазами нордической расы и оценивать ее по нордической шкале ценностей, равно как и наоборот. В практической жизни это постоянно слу­чается и неизбежно, в науке же это совершенно нело­гично. О ценности человеческой расы "объективно" мог бы судить лишь человек, стоящий над расами. Но такого человека нет: быть человеком — значит быть расово обус­ловленным. Может быть, Бог знает, какие места зани­мают расы по рангу, мы не знаем<...>

Второе заблуждение <...>: с точки зрения немецкой науки одна раса якобы отличается от другой тем, что одна раса имеет одни качества, а другая — другие. Например, нордическая раса якобы отличается способ­ностью к различению, активностью, чувством ответствен­ности, совестливостью, героизмом, а другие расы якобы этих качеств не имеют. Не будем отрицать: во многих старых трудах по антропологии, в том числе и в немецких, можно встретить подобные непсихологические высказы­вания. Но пусть сапожник судит не выше сапога, навига­цией пусть занимаются моряки, а психологическими законами — психологи, а не анатомы.

Немецкая расовая психология ясно учит с 1921 года: расовое духовное начало не сводится к тем или иным качествам. Качества присущи отдельным людям — одним одни, другим другие. Героизм, например, несомненно, присущ многим нордическим людям, но в равной мере и людям других рас. То же самое относится к активности, способности к различению и т. д. Расовое духовное начало заключается не в наличии тех или иных качеств, а в том, в каких действиях проявляются эти качества, если они присущи отдельному человеку.

Нордический и средиземноморский человек могут быть одинаково велики в своем героизме, но выглядеть они будут по-разному, так как действуют различным образом. Наивно соединять отдельные качества, которыми обладают отдельные представители определенной расы, — например, нордической, — и потом верить, что в об­ладании этими качествами заключается расовая сущ­ность, это не намного умней, чем описывать ту же норди­ческую расу таким образом: у нее есть нос, рот, руки. Несомненно, у нее есть все это и многое другое. Но и у других рас есть нос, рот, руки. Расы определяет не нали­чие тех или иных частей тела, а форма носа и рта, рук, манера движений. Человек средиземноморской расы движется иначе, чем нордический: он иначе шагает, иначе танцует, сопровождает свою речь иными жестами: любой, у кого есть глаза, не будет это оспаривать. Но кто задаст вопрос: какие движения, какие жесты выше — среди­земноморские или нордические? Это бессмысленный вопрос. У каждого свой стиль.

Движения тела выражают состояние души. Это осо­бенно заметно в игре мускулов лица и в жестах, которыми говорящий сопровождает свою речь. Почему жесты его рук именно такие, а не иные? Потому что особенности его душевного состояния предписывают ему такие дви­жения. Стиль душевных порывов определяет стиль телес­ных движений: и то, и другое составляет одно целое...

Третье заблуждение <...> — в отождествлении немецкого народа с нордической расой, а итальянского — со средиземноморской. Об этом ясно не говорится, но намеки в подтексте есть. Но немецкий народ — резуль­тат смешения нескольких рас. Среди них преобладает нордическая, но в жилах немецкого народа течет и иная кровь, в том числе и средиземноморская. Итальянский народ тоже смешанный. На юге полуострова преобладает средиземноморская раса, но в жилах итальянцев течет и иная кровь, в частности, значительная доля нордичес­кой. Между двумя народами нет четких расовых границ, наоборот, у них много общей крови. Это кровное родство восходит к началу римской истории, и с тех пор часто обновлялось. В обеих культурах, германской и роман­ской, проявляется взаимодействие двух законов, нордического и средиземноморского. Только в каждой — с иным результатом. Обе они формировались бок о бок. Романская старше, германская моложе. Какая из них более ценная? Сам этот вопрос представляется неверным. Бросить тень на германскую расовую политику и тем самым посеять недоверие между дружественными народами не удастся. Каждый шаг в области междуна­родной и колониальной политики подтверждает данные расовой психологии, и ее практическую пригодность в обращении с людьми иного типа. Ее цель не разделение, а объединение народов, научно обоснованное взаимо­понимание между ними.

Человек действия. Нордическая раса

<...>Мы описываем линии головы такими словами, как устремленная вперед, сильно приподнятая, вырыва­ющаяся, с размахом, выступающая, с четкими контурами, узкая, четко обрисованная, стройная. Все эти слова указывают на движение вперед или вверх или на определенную траекто­рию возможного движения. Это дви­жение мы попытаемся обозначить одним словом: размах. Несомненно, здесь, хотя мы описываем телесные формы, в конечном счете имеются, в виду движения, которые берут свое начало не в телесном, а только нуждаются в телесном для того, чтобы через него осуществиться в видимом мире. Все употреб­ленные нами выше слова указы­вают, в конечном счете, на дви­жения души. Будучи сами по себе невидимыми, они могут выражаться внешне только при посредстве тела.

Таким образом, душа движется, притом опреде­ленным образом. У одних душ одна манера движения, у других другая. Точнее говоря, каждый вид души име­ет особый способ движения. Душа одного вида движется так, что к ней подходят употребленные выше слова, души других видов имеют иные движения, и мы должны найти для них иные слова. Душевное переживание в его телесном проявлении можно обрисовать линиями, т. е. душевное переживание тоже имеет свою содержание и форму. Поэтому мы сокращенно говорим о форме души, которая ищет своего выражения в телесных проявлениях и нуждается для этой цели в соответствующем инстру­менте, в теле соответствующей формы.

Кроме слов, которые помогают нам описать дви­жения души, ее формирующую сущность, мы исполь­зуем и другие слова, такие как надежность, способность к пониманию, активность, — не имеющие ничего общего с формой души. Эти слова обозначают отдельные каче­ства, которые можно встретить при самых различных формах, а не только при ранее описанной. Мы покажем и другие формы с замкнутыми контурами и собствен­ным законом и обнаружим, что употребленные только что для обозначения качеств слова применимы и в этих случаях не к каждому человеку, имеющему данные формы в отдельности<...> Закон формы ничего не говорит о том, обладает ли отдельный человек с такими формами способностью к пониманию или нет: этот закон описывает не ум, а движения ума, если таковой имеется. По этому же закону можно быть и дураком: тогда он определяет способ проявления глупости.

То, что мы называем здесь формой, влияет на то, что называется характером человека, но форма и ха­рактер — это не одно и то же<...>

<...>Одинаково действует закон формы, который определяет движения души и их телесное проявление в телах со сходными формами. Различными будут свойства характеров, но одинаковым — стиль разных характеров.

Мы будем впредь называть всю закономерную взаимосвязь между движениями души и контурами телесных форм (короче говоря, между формами души и тела) стилем формы.

Это слово многозначно и употребляется в других науках в ином смысле, например, для обозначения раз­новидностей культур в разные эпохи, но оно вполне при­годно для наших целей. Используемое же нами понятие стиля скорее соотносится с тем, что называется стилем в искусствоведении<... >

<...>Мы установили ряд свойств характера, такие как твердость, скрытность, холодная твердость, доходящая до черствости, свободная веселость и доброта, бес­пощадность к себе из чувства долга и ответственности.

Это свойства характера человека, но не его стиля, не закономерности его духовной формы. Это легко по­нять уже из того, что все эти свойства при одинаковом стиле могут и отсутствовать<...> Тем не менее, основное остается общим, но общее — не в этих свойствах, а в другом.

Общее — в размахе, в восприятии мира как чего-то противостоящего, как поля, на которое нужно вступить и завоевать его трудом. Даже авантюрист, завоевывая, "работает", только его работа не дает плодов и устойчи­вых форм, потому что у него нет преданности делу. Он делает то, что делает, всегда лишь ради собственного удовольствия, поэтому все его авантюры — лишь иска­женный образ работы.

Общее — в готовности к постоянству суждений. То, что называется здесь суждением, подталкивает к "предмету" даже авантюриста, для которого дейст­вительны только его собственные суждения: он зависит от себя и больше ни от кого. Но вся его жизнь определяется из одной точки, которая находится в нем самом; под ее воздействием он вторгается в мир<...> Готовность к постоянству суждений — это особый случай готовности к размаху, она не свойство характера, поскольку основывается на стиле душевной формы.

Готовность к постоянству суждений — это отнюдь не способность к суждениям. Последнее зависит от ода­ренности разумом и может встречаться или отсутство­вать при любых духовных формах<...> Готовность к пос­тоянству суждений, как правило, не связана с ясным пониманием, она не служит гарантией правильности суждений. И дурак может жить с такой готовностью, хотя способности к суждениям ему явно не хватает. Последнее является свойством характера и не имеет никакого отно­шения к душевной форме.

Многие из перечисленных черт характера кажутся взаимоисключающими. Как могут совмещаться в одном характере "холодная жесткость, доходящая до черствости" и "свободная веселость и доброта"? Действительно, есть формы, закономерности которых исключают одновременное движение одного и того же человека в направлении жесткости и доброты. Но описываемая здесь форма не исключает этого. Наличие этих свойств зависит от характера отдельного человека, а не от формы как таковой. Но от закономерностей душевной формы зависит, возможна ли для нее "жесткая доброта". Есть формы, закономерности которых допус­кают не такую, а совсем иную доброту, не такую, которая холодно оценивает и проверяет с расстояния, должна ли она дарить, т. е. будет ли дар действительно ценным, а такую, которая отдает мягко и без выбора, потому что оценка для нее не создает дистанции и она во всех случаях действует одинаково. Форма, таким образом, не предписывает душе отдельного человека, созданной по ее законам, должен он быть добрым или нет. Можно быть добрым и недобрым (даже хорошим и плохим) при любом законе формы. За­кон формы говорит только, какого вида должна быть доб­рота, если она есть в отдельном характере, определяе­мом данной формой, и каким образом она будет проявляться<...>

<...>Человека, который творит добро только с дистанции, могут обвинить в недостатке самоот­верженности, и он будет даже страдать от этого, прини­мая это свойство за "недостаток в характере". Такая самооценка была бы основана на некомпетентной власти инородного образца и объективно ошибочна, так как любой мнимый "недостаток" относится не к свойствам характера, а к закону формы. Характер можно воспитать и таким образом изменить в определенных границах: он, как известно, "формируется в мировом потоке". Многие свойства можно пробудить или подавить путем воспитания, например, с помощью истории (в том числе и т. н. естественной истории страны, в которой человек вырос), а, в конечном счете — путем самовоспитания. Но формирующее начало, от которого зависят движения души, за историческое время можно лишь изуродовать и стеснить, но не изменить.

Мы должны, таким образом, четко различать свойства характера и черты формы, так как от этого зависит, удастся ли нам сохранить чистоту ис­следований. Мы исследуем формы, а не характеры.

Мы должны также все время использовать смыслоразличительные слова во избежание терминоло­гической путаницы, которая возникает из-за смеши­вания слов "черта" и "свойство" в повседневной речи, а часто и в языке науки<…> Свойства характера давно исследует характерология, а черты формы лишь недавно попали в поле зрения науки <...> и их продолжают путать со свойствами характера<...> Даже расовая теория свела насмарку собственные усилия, превратив формирующее начало, которое в самой этой теории и называлось ра­сой, в беспорядочную мешанину свойств<…>

<…>В действительности же понятие расы связано с понятием наследственности. Только наследственное можно считать расовым<…> Однако эту фразу можно и перевернуть: является ли наследственное расово обус­ловленным? Если да, то мы должны будем считать расо­выми и многочисленные наследственные уродства<...> Ни один человек не верит в эту бессмыслицу. Но почему находятся умные головы, которые считают расово обусловленной мешанину свойств только потому, что они наследуются по определенным правилам?

Наследуется многое, но не все наследственное яв­ляется расовым. Есть наследственные свойства харак­тера: они часто сохраняются на протяжении многих по­колений и превращаются тогда в расовый характер. Есть также племенные и народные характеры, на них тоже влияют наследственные свойства. И это тоже может быть предметом научных исследований.

Но эти исследования не улавливают чего-то, что тоже наследуется, однако совершенно отлично от свойств или их групп. Это душевная форма. Форма есть то, что повинуется закону, а закон одинаков для всех черт целого: если есть одна, то есть и все, так как каждая черта содержит в себе прообраз всех остальных. Форма означает душевный контур, определенные движения души при переживаниях в их выражении. Этим опре­деляются контуры движения в их телесных прояв­лениях, так как они служат инструментами выражения переживающей души.

Формирующие черты были перед глазами и у тех исследователей, которые создавали образы рас, исходя из естественнонаучного взгляда на строение тела. Но они смотрели на тело как на нечто самоценное, а не как на нечто для души, не как на инструмент выражения, не как на телесное проявление духовной жизни. Поэтому они не могли понять смысла формирующих черт строения тела, который заключается в том, чтобы быть средством проявления души. Они терялись в отдельных признаках и в лучшем случае исследовали возможность их наследования<…>

<...>Только если исходить из души, можно увидеть закономерную взаимосвязь, соединяющую формы души и тела, две части одного целого. Большая часть того, что ученые показывали как отдельные телесные признаки разных рас, есть вырванные черты целых форм, которые не поддаются количественному определению, а могут быть поняты только через законы линий и движений<...>

<…>Раса — это форма, а форма живых существ является расовой в той степени, в какой она насле­дуется... Меняются поколения, но не форма. Форма — это не шаблон, не клише. Хотя контур строго обусловлен собственным смыслом, этот смысл оставляет широкий простор для своеобразия отдельных жизней<…>

<…>Мы говорим здесь о форме человека дейст­вия, потому что действие — это определяющая ценность в его иерархии ценностей: он воспринимает мир как нечто ему противостоящее, во что он должен вмешаться, чтобы "что-нибудь из этого сделать". Это его основная родовая позиция, определяющая способ движения. Он не может иначе, потому что его закон душевной формы ему так предписывает. Этот закон — последняя объяс­нимая инстанция. На вопрос "почему?" ответа нет.

Не каждый тип человека "действует" в этом смысле, и только для данного типа действие является высшей ценностью. При этом неважно, будет ли результат действия иметь общезначимую ценность или нет. Цен­ность действия, исходя из закона формы, заключается в том, что действующий ощущает себя действующим только тогда он "целиком является самим собой". Сделанное может оказаться даже ненужным или сводиться к разрушению: это будет действие с обратным знаком. Делает отдельный человек этого типа или группа людей нечто ценное или нет, определяет не закон формы как таковой, а одаренность отдельного человека, его нравственные установки, его убеждения, одним словом — его характер. Ценность сделанного для сделавшего и его действительная ценность относятся к двум разным диапазонам ценностей.

И люди, созданные по другим законам формы, мо­гут быть деятельными. И бедуин, например, действует, когда устанавливает и снова складывает шатер из козьих шкур или когда он целую неделю скачет по 20 часов в сутки, участвуя в разбойничьем набеге, чтобы захватить далекую добычу и доставить ее в лагерь. Мы называем это действием, но с точки зрения бедуина вещи выг­лядят совсем иначе. Действие для него не долг, но он готов ухватиться за предоставленную ему в данный мо­мент возможность. Добыча для бедуина в повседневной жизни — это то, что на редких высотах переживания, в области религии, называется у него "божественным откровением". Этим определяются и все его жизненные ценности. Поэтому закон формы, по которому создан преобладающий среди бедуинов и вообще на Востоке тип человека, мы называем законом человека откровения.

Человек действия — первый в ряду форм, стили (законы формы) которых мы воспринимаем как наследуемые, обусловленные кровью и, следовательно, как расовые стили.

<…>Стиль человека действия преобладает в гер­манском мире<…> Мы отличаем чужое, начиная со сво­его. Лишь тот, кто переживает преобладающий в гер­манском мире закон стиля человека действия как свой собственный, кровный, в самом глубоком смысле дарованный судьбой и определяющий судьбу, может четко отграничить все чужое и, оставляя в неприкос­новенности свое, понять чужую обусловленность<…>

<…>О нордическом человеке за последние два де­сятилетия сказано немало, в том числе и мной <...> но я еще в начале 20-х годов предостерегал, несмотря на все воодушевление нордическим размахом, от плоского заблуждения, будто нордическое переживание само по себе имеет высшую ценность и по сравнению с ним спо­собы переживания других рас неполноценны. Это предо­стережение не все услышали, и случилось так, что в широких кругах народа утвердилась догма о всеобщей ценности нордического человека. Тот, у кого светлые во­лосы или другие "телесные признаки" нордического человека, стал видеть в этом гарантию своей ценности как человека и члена общества. С другой стороны, у честных немцев в рамках той же догмы возник комплекс собственной неполноценности, если при взгляде в зеркало названных признаков не об­наруживалось. Некоторые отчаивались и даже кончали самоубийством. Этот трагический конец, решение лучше покончить с собой, чем жить, сознавая свою неполно­ценность, как раз доказывает, что у этих людей преобладала нордическая линия переживания.

Знание рождается из заблуждения, и в борьбе за знание всегда бывают жертвы. Эти жертвы тоже не были напрасными. Действительно, немецкий народ и немец­кая история с самого начала определялись нордическим законом: нельзя быть немцем, не будучи нордическим в решающих чертах. В этом ценность нордической расы для нас, немцев, и ряда других народов сходной судьбы. Эта ценность нордической расы связана, таким образом, в историческом смысле с германским миром. В историческом смысле быть немцем — значит, переживать в нордическом стиле. "Нордическое", таким образом, это ценность для нас, а не ценность сама по себе. Само по себе "нордическое" — это только определен­ные движения при переживаниях: стиль души и ее телесных проявлений. Это означает возможное пове­дение, осанку, походку, способы выражения пережи­ваний. Но о содержании и ценности этих переживаний прилагательное "нордическое" еще ничего не говорит. Оно говорит только, как переживается, но не говорит, что переживается. Содержание переживания может быть в одном случае нравственным, а в другом безнравст­венным. Можно нордическим способом быть и разру­шителем ценностей, преступником. Скажем откровенно: можно нордическим способом быть и подлецом.

<...> Быть нордическим — еще не значит быть ценным членом немецкого народа. Что пользы в людях с нордическими формами и переживаниями, если у них плохой характер и нордический стиль выражается в нем. Не только духовная форма, не только стиль переживания определяют ценность человека как члена общества, но и то, что заключает в себе форма и в чем выражается стиль, а именно хорошие (или плохие) качества человека, одним словом, — его характер. Раса включает в себя все переживания, но то, что переживается, уже не отно­сится к расе. Поэтому ошибочно полагать, будто путем простой селекции нордической крови можно создать полезных членов общества. Нужно пробуждать хорошие задатки, если они есть, развивать из них нужные каче­ства и формировать характер: без этого всякая селекция напрасна.

Повторяю, "нордическое" означает ценность для нас, немцев, но необязательно для других. То, что для нас является определяющим, для других народов может совсем не иметь значения, если оно не присутствует ни в крови, ни в истории этих народов. Другие народы подчиняются иным законам формы и имеют иные цен­ности. Для таких народов нордическое может даже стать проклятьем, потому что оно вносит смуту в их собствен­ный мир ценностей.

Следует избегать еще одного заблуждения, которое вытекает из неправильного понимания термина "человек действия". Этот термин ни в коем случае не должен означать, что ценность нордического человека, если измерять ее нордическим масштабом, тем больше, чем больше работы он сделает. Совсем наоборот. То, что мы называем действием, не измеряется количественно. Это заблуждение характерно для начинающейся эпохи, которая оперирует огромными цифрами, производит на конвейерах и путает горячку непрерывной работы с нас­тоящей деятельностью, являющейся формой культуры.

Деятельную жизнь в нашем смысле можно вести и таким образом, что со стороны она может показаться праздной, например, если нордический человек целиком уходит в свой внутренний мир и порывает связи с обществом. Кажется, будто он "ничего не делает", хотя на самом деле он постоянно трудится. Будет ли этот труд в обычном смысле творческим, воплотится ли в произведениях и даст, в конечном счете, что-то обществу — совсем другой вопрос. Это зависит от творческой силы отдельного человека, от его способности приспосаб­ливаться к внешнему миру, от его одаренности, в общем, от его характера, а не от его расового закона. Нордичес­кая жизнь возможна и в том случае, если вся работа сосредотачивается на самом себе. Бывали люди, которые вели такую жизнь и воспринимали ее как высшую цен­ность, хотя их деяния не оставили след в истории. Если спросить о смысле подобной жизни, то ответ будет таков: он заключался в победоносном преодолении тяжести. А это конечный смысл всех нордических действий.

Здесь следует устранить неправильное понимание, будто обязанность непрерывно работать, одержимость работой, судорожная работа имеют особо высокую цен­ность с нордической точки зрения. Эта судорожность бу­дет нордической, но все равно судорожностью: бо­лезненным состоянием нордического человека, искаже­нием его духовного состояния. Судорога всегда означает, что делается с трудом нечто, что можно сделать легко. В диапазоне нордических ценностей это означает измене­ние направления деятельности на противоположное. Там же, где нордическая жизнь вращается в своем стиле, в культурных слоях народов с преобладанием нордичес­кой крови, там из форм повседневного и праздничного отражения с людьми первым делом устраняется все тяжелое. Это относится даже к убеждениям: в них должно быть как можно меньше "неподъемного". Необходимость поднимать что-либо указывает на тяжесть, а это противно нордическому закону жизни. Даже с действительно тяжелыми вещами обращаются, таким образом, будто они легкие. Тяжесть с нордической точки зрения означает жизнь, которую не удалось подчинить себе.

Это не означает легкомыслие или легкое, т. е. не­серьезное, отношение к жизни, хотя все это возможно и нордической сфере. Нордический человек может очень серьезно воспринимать вещи, себя самого, свою жизнь и свои задачи, но законы движения его нордической души не позволяют ему показывать это серьезное как нечто тяжелое. Мы все со школьной скамьи знаем, что такое "нравственная серьезность": в нордической сфере это удел школьных учителей и пасторов. На нордического человека она действует лишь в том случае, если ее не подчеркивают: всегда должно быть так, будто все понятно само собой.

На преодоление тяжести ориентирован и инстру­мент выражения нордической души — ее телесное проявление.

Человек внешних эффектов. Средиземноморская раса

<…>Тот, кто нравится и живет тем, что нравится, даже не вполне осознанно, ориентируется на партнера, которому нравится. Желание нравиться заключает в себе элемент театральности, спектакля, устраиваемого перед зрителем.

Говорить так — значит представлять вещи еще слишком плоско, словно речь идет об одном желании нра­виться, которое может быть присуще человеку любой расы, в том числе и нордической. Но здесь речь идет о чем-то более глубоком: слово "нравиться" легко ассоциируется у нас с пустой видимостью, что объясняется нашими установками на ценности действия. При этом от нас ускользает, что в желании нравиться может сформироваться настоящая ценность: желание дарить и приносить счастье. Более того: совершать богослужение в совер­шенно особом стиле<…> В одной французской поэме XII в. благочестивый фокусник приносит в жертву Богородице свои лучшие фокусы, чтобы порадовать ее<…> То, что спектакль, разыгранный человеком, может быть подар­ком, способным осчастливить и божество, и потому является высшей ценностью, — такой взгляд на Бога чужд германскому миру.

Здесь действует внутренний закон сре­диземноморской расы<…> Только с этой точки зрения становится полностью понятной роль красоты в верованиях Древней Греции<…> В этом же заключается и богослужение: такая жертва должна стать "отрадой глаз" для божества.

Если мы поищем термин, чтобы определить суть человека этого типа в его наивысшей ценности, прони­зывающей все его существо, то это должно быть слово, ясно указывающее на такой приносящий счастье момент игры перед зрителем, который тоже участвует в спек­такле, момент, в который переживания этого человека достигают кульминации. Поэтому мы сознательно гово­рим о человеке внешних эффектов как о человеке, дару­ющем радость<…>

Доброта — это свойство характера. Она присуща отдельным людям, а не духовным формам как таковым и не расам. Есть много людей средиземноморской расы, в которых нет и следа доброты. Они могут устраивать пустую игру пустыми формами, чтобы потешить собст­венное тщеславие. Но по необходимости и в этом случае сохраняется зависимость от возможных зрителей, а по­сему и забота о произведенном эффекте — может быть, единственная забота, которая гнетет человека этого типа<...>

<…>Вывод, будто эти люди всегда усложняют простые вещи, будет неправильным. К усложнению человеческих отношений, которые по своей природе просты, эти люди склонны лишь в тех случаях, когда теряется связь с природой, а именно в городской жизни. При своих особых способах делать жизнь более утон­ченной, развитых, очевидно, еще при господстве женщин на древнем Крите, они могут дойти до такой точки, что простые вещи покажутся им пресными и непривлека­тельными, а "жизнь без заговора — тупым тлением неуклюжего сердца". Как все отчужденные от природы люди, они ищут новых развлечений. Разные расы делают это по-разному. Нордический человек из больших городов стремится во время отпуска "на природу", которая воспринимается им совсем иначе, чем человеком, связанным с природой: редкость общения с природой делает ее предметом искусственного наслажде­ния. Кроме того, у человека действия в городе есть и много других развлечений, но никогда в свободное время он не выйдет за рамки целесообразности, просто ради игры. Хитроумные выдумки как самоцель ему смешны. А для человека внешних эффектов они могут быть все­рьез воспринимаемой потребностью, если благодаря им расслабляющая игра может обрести новую прелесть<...>

Все отношения человека внешних эффектов с това­рищами и вообще с другими людьми определяются тем, могут ли они быть партнерами по игре<…>

Партнер должен быть одновременно и зрителем. Множество партнеров равнозначно множеству зрителей, что увеличивает прелесть игры. Вся жизнь человека вне­шних эффектов — сплошной спектакль перед множес­твом зрителей, принимающих в нем участие. Его мир как бы окружен трибунами, и желательно, чтобы они были заполнены. Этот замкнутый круг — его игровое пространство <…> Жизнь в одиночестве, творчество, оце­ниваемое лишь самим собой и ради самого творчества, одним словом, жизнь без аплодисментов — это для него не жизнь. Для него нет, в отличие от человека дейс­твия, "духа" как такового без связи с трибунами <...>

Неверно считать, будто население Италии и Фран­ции целиком состоит из людей этого типа. Это народы смешанной крови, и в культурах, созданных ими, вли­яние людей внешних эффектов — лишь одно из влияний.

<...> Нордическая и средиземноморская расы, одна для другой — это то, о чем каждая из них мечтает , но чем не может стать.

Человек откровения. Пустынная раса

Когда мы рассмотрели в целом и в отдельных чер­тах нордическую форму и вдумались в смысл ее телес­ного проявления, мы поставили рядом с ней другую форму и назвали ее — в соответствии с обнаруженным в ней смыслом — формой человека внешних эффектов, так как основной душевный настрой и манера движений этой расы — это спектакль перед зрителями, которые тоже принимают в нем участие. Наивысшая ее ценность — желание понравиться. Этим определяются и все ее переживания, в том числе и отношение к Богу и основанное на этом оформление веры.

Обе формы, нордическая и средиземноморская, лишь немного отличаются друг от друга в контурах своих телесных проявлений, и только специалист может пол­ностью понять различие смыслов<...>

<...>В каждом внешнем, телесном выражении переживания следует различать: 1) что выражается (радость, гнев, желание и т.п.) и 2) как именно выра­жается. Первое мы называем материалом выражения, второе — стилем выражения. Слов, обозначающих мате­риал выражения, достаточно в каждом развитом языке. Иное дело — описание стилей выражения, контуров душевных проявлений, в которых выражается расовое начало. Здесь словаря исторически развитых языков часто бывает недостаточно, так как стиль выражения в те времена, когда формировался язык, еще не мог быть понят и выражен в словах<…>

<…>Видеть выражения чувств еще не значит понимать их. У каждого человека есть свой предел понимания, который определяется его собственными переживаниями. То, что за этим пределом, мы не понимаем: мы видим лишь внешнюю форму выражения, но не понимаем ее содержания... Для меня лично понадобилось много лет прожить с людьми арабского Востока, в их среде, чтобы научиться правильно понимать выражение их чувств, хотя типичные формы я увидел уже в первый день.

Первое, что бросилось мне в глаза, когда я глядел в лица этих людей, было то, что все они выглядели так, будто оказались здесь внезапно<…> Я понял потом, что мне нужно изучить их язык, но не письменный, а живой, разговорный. Знатоки этого языка, даже в чисто теорети­ческом плане, тоже отмечают в нем эту черту внезапного появления, которой нет никаких соответствий в том, что в области наших собственных переживаний называется бытием, так как для нас понятие бытия связано с поня­тием длительности. Мы видим существующее в том состоянии, в каком оно находится, когда мы на него смот­рим, и только исходя из этого, представляем себе возмож­ное становление и изменение. Уже само слово "состоя­ние", происходящее от глагола "стоять", достаточно ясно показывает, что мы своим сознанием как бы останавливаем бытие.

В арабском языке нет слова, которое означало бы "состояние" в привычном для нас смысле<…> В словарях это наше слово переводится арабским словом "халь" (множественное число "ахваль"), происходящим от корня х-в-л, который означает: вращаться, изменяться.

Адольф Вармунд, один из самых глубоких зна­токов разговорного арабского языка, отмечал по этому поводу: "Это слово <...> не имеет ничего общего с понятием постоянного, а означает как раз проти­воположное, а именно вращение, изменение, перемену, и это вполне естественно, так как подобно тому, как для крестьянина твердое и постоянное в месте жительства, привычках и обычаях — основные условия его бытия, так для кочевника вечные перемены, смена пастбищ — первое условие его своеобразной жизни, поэтому он говорит не о своих положениях и состояниях, а об измене­ниях и переменах. Арабский глагол "проживать" (сакан) означает, собственно, лишь "покоиться", а слово, обозначающее "шатер", а позже "дом" (бейт), означает, собственно, лишь ночевку. Понятие длительного пребывания на одном месте арабы обозначают глаголом "икамет", смысл которого — "ставить шатры". Если речь идет о племени или народе, может быть использован глагол "каум" — "подняться" для смены пастбищ или на битву. Подвижность для араба — обязательная пред­посылка его благосостояния, поэтому понятия "жить на одном месте" и "быть бедным, нищим" для него совпадают, и он обозначает их словами одного и того же корня (с-к-н) и называет бедняков и нищих "миекин", что первоначально обозначало всего лишь "неспособность сдвинуться с места".

Вармунд говорит о "законах кочевников" и вы­водит их из "законов пустыни". Но за этими законами есть другие, еще более сильные, которые заставляют этих людей жить по законам пустыни как по своим собственным. Кочевники, пастухи-воины (бедуины) вольной арабской степи с самых отдаленных времен были наводящими страх обладателями арабского ми­ра. Они могли бы жить оседло, если бы захотели, но, повинуясь своему собственному внутреннему закону, они выбрали жизнь по законам пустыни. Люди иного типа, например, нордического или галльского, навязали бы и пустыне свой собственный закон, вследствие чего она перестала бы быть пустыней, или покинули бы ее.

Что общего у вращения и изменения с тем, что мы назвали внезапным появлением? Это то же самое, только с другой точки зрения. Наше слово "внезапно" означает нечто, чего только что здесь не было и что, может быть, сразу исчезнет. Лучше всего для нас было бы избегать слов "быть", "пребывать", так как по смыслу этих норди­ческих слов и соответствующего миропонимания теку­щее, преходящее должно быть остановлено. Но арабы живут в преходящем, не знают и не хотят знать того, что мы называем "состоянием". Они живут переменами, мы сказали бы "постоянными переменами", так как пере­мены здесь — единственное, что может быть постоянным.

Выражение "внезапное появление" — это лишь подсобное средство, несовершенная попытка описать словами нордического языка нечто, совершенно отличное от нордического<...>

<...>Фотография и любое изображение подвижного и живого с точки зрения закона жизни этих людей — дерзкое вторжение в дело Творца. Десять заповедей древнего Израиля запрещали изображение живого, и для араба-мусульманина, если он не хочет быть по-западному "современным", это мерзость<...>

Для человека внешних эффектов быть запечат­ленным на картине — верх блаженства. Он наслаж­дается в этот момент возможностью красоваться перед снова и снова наполняющимися трибунами будущих зрителей. Совсем иначе обстоит дело с людьми описываемого типа <...> они живут по законам обязательной мимолетности.

И они, и люди внешних эффектов живут мгнове­нием <...> но за этой общностью скрывается различие. Игра на зрителя — не единственный способ наполнить мгновение жизнью и не единственная возможность "ловить момент"<...>

<...>3агадку, которой кажется для нас сначала спо­соб выражения арабов, разгадывают те, кто принимает участие в их жизни. Участие в чужой жизни — источник понимания<...>

<...>Случай [в немецком языке это слово проис­ходит от корня "падать" — прим. пер.] — это слово означает здесь нечто большее, чем у нас. Все, что про­исходит, происходит здесь случайно: что-то как бы падает с неба и это что-то нужно поймать. Жизнь — игра внешних и внутренних случайностей, и ее единственный смысл — поймать то, что падает сверху. Готовность ловить — основной стиль поведения этой расы, и он лишь немного ослаблен даже в случаях под­ражания "современному" западному образцу. Вся жизнь устремлена "ввысь", т.е. туда, откуда все падает, вся жизнь — это прислушивание, не падает ли что-нибудь сверху. Этим прислушиванием проникнуты все пережи­вания, независимо от их конкретного содержания.

Это прислушивание — духовная основа пове­дения этих людей, определяющая манеру их движений: хватать то, что падает. Это сохраняется при любом переживании. Но если речь идет о прислушивании к моменту, к постоянным переменам, значит, ничего не сохраняется. Душа полностью отдается смене мгновений, как в молитве, так и в самуме: игра случая для нее игра чуда, творимого руками высшей силы. В этом заключена и опасность для подобной души, если хотите, ее слабая сторона, но одновременно и ее величие, источник ее творческой силы. В душе такого стиля живет творческая искра, эта душа прислушивается к голосу Бога. Знание божественных вещей становится и сокровищем, и это знание даруется ей через откровение<...>

<..>Если мы назвали нордического человека, ис­ходя из высшей ценности в его иерархии ценностей, человеком действия, а средиземноморца — по той же причине — человеком внешних эффектов, то для данного случая мы выбираем название "человек откро­вения". При этом слово "откровение" следует понимать не в любом смысле, не так, как мы его обычно понимаем. Кроме того, мы будем также употреблять выражение "пустынный человек"<…> Любую местность, в которую он вступит, он обратит в пустыню. Он будет срывать плоды и рубить деревья, не заботясь о том, что будет потом. Ведь будущее — это мгновение, человеческое беспокойство о нем — кощунство. Вся жизнь — это мгновение, крохи из руки вечного Дарителя — горе тому, кто не может их ловить. Дело Дарителя, что бросить верующему — жалкий грош или богатый караван с плохой охраной или святую Книгу Откровения — все это добыча и горе тому, кто этого не понимает!

Когда мы пытались понять смысл пустынного про­явления, исходной точкой для нас была форма средизем­номорского человека внешних эффектов. Сходство с его формой проявления первоначально казалось столь боль­шим, что мы поколебались бы даже задать вопрос об осо­бом законе, определяющем особую форму, если бы не спо­соб выражения, столь явно выдававший иной душев­ный настрой и иные душевные порывы, чем у человека внешних эффектов. Но это указывает на особый закон формы души, на расовый закон<...> При тех же самых чертах речь в данном случае не идет о стремлении к внешним эффектам.

Значит, одна и та же форма может выражаться в двух вариантах? Это колеблет самые основы нашей на­уки, и нам приходится строить здание заново. Мы уста­новили, что каждая форма души имеет свой закон, свою уникальную однозначную манеру движений, и она может проявляться без искажений только в такой телесной форме, закон которой в точности соответствует закону души. Манера движений души проявляется в линиях телесной формы. Но, значит, бывает и наоборот: каждой "чистой" телесной форме может принадлежать лишь одна форма души, инструментом выражения, более того, проявлением которой она является. Доказать это было с самого начала основной задачей нашей работы. Но теперь выходит, что одна форма тела годится для выражения нескольких душевных складов, для проявления несколь­ких манер движений души.

Несомненно, здесь кроется какая-то ошибка. Но она не в основах. Может быть, при оценке небольших отк­лонений от линий средиземноморской формы мы не поняли, что <...> этих небольших различий недоста­точно для обоснования нового смысла, нового закона?

<...>Во всех чертах арабов прослеживается нечто, чего нет в средиземноморцах, что делает эти черты при­годными для выражения переживаний в собственном стиле: обязательной мимолетности жизни. Суть этих пере­живаний в том, что они для своего телесного проявления нуждаются в таких путях проявления, особые линии которых нельзя было бы ухватить и остановить<...>

<...>С нордической точки зрения, люди этого типа не владеют собой. Человек действия владеет собой, т. е. он смотрит на самого себя как на объект и подчиняется своей собственной оценке<....> Человек внешних эф­фектов тоже может владеть собой: он может быть дири­жером своих внутренних сил и заставлять их играть для упражнения. Обе эти манеры поведения чужды и непонятны человеку откровения: вторгаться в игру мгновений для него кощунство. И если действия чистого человека действия или внешних эффектов пред­сказуемы, то этого третьего человека — нет, мгновения прилетают и улетают, как ветер, никто не знает, откуда и куда, и он сам — меньше всех. В один момент он — играющий ребенок, в другой — посланник Божий, проповедующий Откровение, в третий — хищный зверь, рыскающий в поисках добычи.

Все качества, которыми обладает отдельный че­ловек этого типа, имеют черты описанного здесь стиля. Если он, например, храбр, то его храбрость такова, что она возникает мгновенно, выражается в отчаянном пос­тупке и может снова исчезнуть в следующий миг<...> Воинские добродетели этих людей иные, чем у нас. Если на нас нападают внезапно, то наша первая реакция — остановиться и подготовиться к обороне. Для кочевого воина арабской степи первое и само собой разумеющееся — бежать. Значит ли это, что он менее храбр?

В обоих случаях не следует принимать во внимание разумные рассуждения. Речь идет лишь о первой автоматической реакции на внезапное нападе­ние: мы останавливаемся, воин-кочевник бежит<...> Мы не можем здесь ставить вопрос, что нравственно выше. Для этого нужен надрасовый моральный масштаб, а его нет. Вопрос должен звучать иначе: почему один действует так, а другой иначе?

Наш образ действий изначально связан с землей, с корнями. Стоять на ней и, если понадобится, умереть за нее — для нас это само собой разумеется. Кочевник не связан с землей, с корнями, жизнь для него — мгно­венье бытия, вспыхивание и угасание, вращение и пос­тоянные перемены. Быть здесь или там — все равно. Поэтому, если грозит внезапная опасность, первым де­лом нужно сменить место, быстрей  бежать<...>

<…>Имеют ли эти различия что-нибудь общее с расой? Разве нет в самых различных расах и крестьян, и кочевников?

Это правда. Но не всякая раса одинаково при­годна и для крестьянского, и для кочевого образа жизни. Чисто кочевой образ жизни развила лишь та раса, которую мы называем пустынной <...> при нем ничто не постоянно, кроме смены пастбищ со сменой времен года; ничто не обязательно, кроме мгновения. Высшая добродетель воина-кочевника — быть готовым в каждый момент схватить то, что ему достанется.

Сражающиеся этим способом воины нередко одер­живали в истории победы над воинами нашего типа, начиная с борьбы Давида против Голиафа. Однако понятно, что воины этого типа совершенно отличны от того, что мы называем солдатами<…> Человек мгновения не может жить в постоянном напряжении. То, к чему он стремится, должно обязательно исполниться сразу же, в том числе и военный успех. Если внезапное нападение ничего не дает, значит, битва проиграна<...>

<...>3аставить пустынного человека откровения делать что-то, что не в его стиле, можно только средством в его стиле: огнем небесным, приказом Бога. Ему душа человека откровения покоряется без сопротивления, так как Аллах, всемогущий Творец — это все, а творение — ничто. Слово "ислам" означает именно покорность, безо­говорочную отдачу себя на волю Творца, В Коране гово­рится: "Я создал дьявола и человека лишь для того, чтобы они были мне рабами" (Сура 51). Вся религиозная жизнь в пустынном стиле не может быть ничем иным, кроме безотказного и безоговорочного рабства у Бога и собст­венного уничижения перед всемогущим Творцом<...>

<...>Война как протяженные во времени плановые военные операции может вестись человеком этой расы лишь в том случае, если каждый ее миг пронизан тем, что мы ранее назвали "огнем небесным". В каждый момент Бог дает новый приказ, каждая боевая операция превращается в откровение. Крупномасштабная, дли­тельная война возможна только как священная война (джихад): война во имя Бога, война рабов Божьих. И тот, кто падет в жаркой битве, будет взят Богом в рай, притом сразу же.

Обратимся теперь снова к вере этой расы. Норди­ческий человек имеет собственную внутреннюю опору, он может жить в своем стиле даже без сознательного об­ращения к Богу, быть далеким от Бога и даже безбожни­ком, но не становится от этого плохим. Отказ от веры с нордической точки зрения — вопрос нравственных цен­ностей. У человека откровения все иначе: нравственно самостоятельная жизнь в стиле нордического человека — это в его глазах жизнь без движения, а вера в Бога, который живет в душе и говорит изнутри, — мерзость и кощунство. Бог — "на небеси", он — все: все ценное и вся жизнь исходят из его рук. Нордический человек вла­деет сам собой, человеком откровения владеет Бог<...> Он неспособен ни какие решительные действия, ни как политик, ни как солдат без обращения к Богу.

Человек избавления. Переднеазиатская

(алародийская, арменоидная) раса

<...>"Прирожденный еврей еще сам должен сделать из себя еврея" (Велльгаузен). Быть "хорошим евреем" — значит, собственно, также осилить и изучить огромный материал религиозных знаний еврейской чеканки и впитать его в себя. Кажется, что в еврействе сознательно развивается и культивируется особая черта, которая, вообще-то, не является исключительно еврейс­кой, а представляет собой черту стиля людей опреде­ленного типа, встречающихся как в среде еврейства, так и вне этой среды<...>

<...>Речь идет о черте т. н. "одухотворенности", которой чуждо все эмоциональное и телесное и которая стремится избавиться от него или преобразовать в "духовное".

Мы поставили в данном случае слово "дух" в ка­вычки, чтобы подчеркнуть, что это слово здесь должно пониматься в совершенно особом смысле, а именно только в смысле людей этого типа. Есть также нордический, сре­диземноморский, пустынный дух, но люди этих типов не ставят духовные ценности выше всех прочих. Для настоящего нордического человека душа и тело — одно целое, которое свободно и мощно развивается, потому что только при полнокровной жизни расцветает здоровый нордический дух. Но эти ценности здоровья и сво­бодных радостей тела вовсе не являются чем-то само собой разумеющимся для людей нового типа, который мы теперь описываем. Для них все это сомнительно и на последней ступени возвышения должно быть даже отнесено к разряду негативных ценностей, если душа этого типа стремится превратиться в "чистый дух". Дух для нее не есть нечто, свободно исходящее изнутри для того, чтобы понять мир, сразиться с ним и подчинить его своим законам: это нордический способ духовного творчества. А для человека переднеазиатского типа дух — это нечто, действующее на него снаружи и уста­навливающее для него незыблемые законы. "В начале было слово". Дух — это слово, а слово есть буква, а буква — нечто неподвижное, неизменное. Задача человека — "поглотить" книгу, т.е. настолько впитать в себя установленные в ней законы, чтобы ими было пронизано все внутреннее, все живое до конечной стадии окосте­нения. Только дух должен жить, поглотив всю остальную жизнь. Для нордического человека здесь необъяснимое противоречие: оправдывать существование только неподвижного, чуждого всему, что мы называем жизнью. И всякое "откровение" в смысле людей пустыни (т. е. протосемитов) застывает в буквах закона, как только попадет в руки людей этого типа.

История народов, у которых преобладали кровь и дух этого типа, дала ряд типичных образов, которые, несмотря на очень различные способы проявления, все имели целью подобную "одухотворенность". Аскет, кото­рый во всем многоцветии жизни видит лишь соблазн к нарушению закона, а в телесных мучениях — средство умерщвления плоти, ведет совершенную, святую жизнь в описанном стиле. Ступенькой ниже него стоит толко­ватель закона. Он выступает во множестве форм, кончая заучившимся маленьким учеником хедера, который к четвертому году обучения за буквами уже не видит солнца. Современная жизнь породила среди живущих в Европе евреев бесчисленные эрзац-формы такой "оду­хотворенности". Одна из них — отчужденная от при­роды "чистая" интеллектуальность, другая — беспо­койное копание в самом себе по инструкциям попу­лярных психоаналитических брошюр фрейдистской школы — эрзац-путь для бездуховных людей, суля­щий избавление без принесения в жертву плоти<...>

<...>Из этой тяги к одухотворенности возникает и беспокойная жажда знаний, стремление вечно учиться: для человека этого типа ничто не просто, ничто не разумеется само собой, поэтому ему трудно во что-либо сразу же поверить. Он поверит лишь тогда, когда другие соединятся с ним в сообщество, и все они будут подчиняться одному закону. Доверительные отношения с людьми из чуждого мира почти невозможны<...>

<...>Но в жизни всегда остается то, что по сути своей не может быть духовным — "плоть". Противоречие между "духом" и "плотью" лежит в основе всех переживаний людей этого типа. У отдельных личностей оно тем силь­ней, чем больше той или иной личностью владеют зако­ны стиля. Если в душе этого типа живет творческая ис­кра, она служит стимулом творческого беспокойства<...>

<...>Семья — это сфера, в которой указанное противоречие теряет силу. Здесь есть вещи, не лишен­ные полностью своего простого бытия, "дозволенные" радости. И чувственные радости, радости "плоти" здесь дозволены, но не как самоцель: они подчинены цели, которая их освящает. Вино помогает духовной силе быст­рей порвать с плотью. (Все это относится и к духовной семье — общине). Сексуальные наслаждения служат цели продолжения рода, которая считается религиозной, т. е. высшей духовной ценностью. "Плоть, подчинив­шаяся духовной цели, освящена".

Вне этой сферы "плоть" нечиста, она враждебна "духу" и всем ценностям души этого типа. Плоть нужно преодолеть — это начало и конец все жизнедеятель­ности. Но плоть сохранит свою грозную силу и может становиться тем навязчивей, чем больше с ней борется дух. Есть отдельные люди этого типа, мало одаренные "плотью": для них избавление от плоти может оказаться нетрудным<...> Но есть и люди этого типа с обильной "плотью": для них борьба с плотью может стать беско­нечной, и от силы воли будет зависеть, на чьей стороне останется победа<...>

"Человеку остается лишь боязливый выбор между чувственным счастьем и душевным покоем". Эти строки выражают христианское переживание, переживание раздвоенного человека (человека избавления), по законам стиля которого создано христианство, по крайней мере, в своих пилуинистских чертах. Чувствен­ное счастье заклеймено как грех, нарушающий душе­вный покой. Плоть "грешна", если она теряет свою животную невинность в руках духа<...>

<...>Все простые радости жизни осуждаются как греховные и тем самым вытесняются путем воспитания в законе, но порабощенная природа не умирает, она только лишается своей ценности и мстит за себя, как только может, господствующему духу. В отдельной душе она может породить долгое, тайное отягощение и тлеющую ненависть ко всему просто живущему<...>

<...>Если у отдельного человека этого типа есть склонность к насилию — она тщательно скрывается или обращается против него самого, принуждая душу к особого рода аскетизму: к терзанию самой себя во имя одухотворенности. Это свойство проявляется в сфере, противоречащей духу: она должна быть подчинена духу или превращена в духовную<...>

<...>Склонность к насилию может проявляться лишь под "священным" прикрытием, иначе она натал­кивается на внутреннюю иерархию ценностей человека этого типа. На лицах некоторых людей этого типа ясно написано, что их обладатели целиком отдались "плоти", "миру", бездуховной жажде власти (или денег) и отреклись от всего духовного. Это поведение имеет место в сфере действия того же закона стиля, только с нару­шением закона, с отпадением от определяющих цен­ностей своего типа путем подписания кровью договора с дьяволом. Но сила типового закона проявляется порой в тайных угрызениях совести<...>

<...>Хитрость — свойство отдельного человека, а не черта стиля. В любой расе есть хитрые люди, и есть люди, которые этой чертой не обладают. Но различны по типу способы использования хитрости у людей разных типов<...>

<...>Желание обязательно все знать о других у отдельных людей этого типа воспринимается с норди­ческой точки зрения как бестактная навязчивость, при которой жертву рассматривают наглыми, подстере­гающими глазами и спрашивают о вещах, о которых у людей нордического типа говорить не принято. Благородный человек этого типа не будет задавать по­добных вопросов: его благородство накладывает на него бремя самоконтроля, заставляет непрерывно работать над самим собой. Здесь заключено глубокое отличие от нордического благородства: нордический человек дей­ствия внутренне и внешне дистанцируется <...> он исконно благороден. Быть неблагородным значило бы для него отречься от закона собственного стиля. Человек избавления неблагороден, но он может стать таковым, если он из самоуважения будет скрывать свою любознательность<...>

Жизнь в мире благородства приводит человека из­бавления, в случае его внутренней утонченности, к от­казу от самого себя ради самоуважения: он страдает от того, что при своей любознательности не может задавать вопросы, так что каждый новый человек, встре­чающийся на его пути, приводит его в отчаяние одним фактом своего существования. Это порождает такие черты, как неуверенность и замкнутость<...>

<...>Средиземноморский стиль, стиль человека внешних эффектов, может быть, наиболее противоположен стилю человека избавления, больше даже, чем стиль нор­дического человека действия, который, хотя и не менее чужд стилю человека избавления, при смешивании может скорее вызвать усиление или искажение определенных черт человека избавления, чем их ослабление. Решаю­щую роль для развития обусловленных стилем возмож­ностей играет воспитание... Так еврейский купец из Салоник изображает из себя кавалера, а греческий монах из монастыря на Кипре играет в святого. И последнему уда­ется соединять святость в смысле человека избавления с красотой в средиземноморском стиле, рассчитанной на то, чтобы нравиться: святость превращается в спектакль<...> Суть святости в стиле человека избавления — уход от мира, а в данном случае мы имеем перед собой, наоборот, святость для мира или, лучше сказать, святость, изображаемую перед миром.

Человек избавления как мирской человек — эта роль означает искажение его сути и таит в себе одну опас­ность, и не только чужое влияние может пробудить эту опасность: даже у чистокровного человека избавления вся иерархия ценностей может перевернуться и произойдет материализация души. Так появляются люди, у которых преобладает нескрываемая жажда материальных благ и власти, тем более беззастенчивая и бессердечная, что ей всю жизнь приходится заглушать голос собственной совести. Эти люди осознают себя рабами плоти и поэтому хотят видеть вокруг себя одних рабов. Овладеть миром и просто жить в нем без вопросов они не могут, поэтому они придумывают для себя абстрактные системы для овладения материальными ценностями этого мира (например, в денежной экономике), и эти духовные дос­тижения служат им эрзацем одухотворенности в собст­венном стиле, от которой они ушли. Тайна отчаяния де­лает их неразборчивыми в средствах, поэтому они часто достигают огромных успехов. Они властвуют из нена­висти и обращают свою жизнь в сплошную месть всем просто живущим. Все ценности их типа, законы которого они нарушили, обращаются в свою прямую противопо­ложность: они не освящают, а лишают святости, место пре­одоления плоти занимает культ плоти, место одухот­воренности — материализация. Эти духовные выродки встречаются повсюду, где люди избавления переживают процесс разложения своих духовных ценностей. Чаще всего это происходит среди живущих на Западе евреев<...>

<...>Трудно быть, более того — стать, совер­шенным по законам стиля человека избавления, тем более, что путь к совершенству, а именно к святости как к высшей степени одухотворенности в своем стиле, возможен лишь в том случае, если в человеке пробуди­лась вера, т. е. осознание своей связи с Богом. Если ее нет, отдельный человек вынужден искать эрзац одухот­воренности, который ведет не к святости, а к интеллекту­ализации, т. е. к цели, которая по законам этого стиля считается второстепенной. Только жизнь настоящего священника может привести к исполнению высших цен­ностей избавления: священник — это форма, в которой раса выражает себя в самом чистом виде. Священник в подлинном стиле — благородная форма этой расы, которая формирует и меряет себя по внутреннему образу святого, равно как благородные формы ранее описанных типов — по внутреннему образу героя<...>

Человек, уходящий в себя. Восточная (альпийская) раса

<...>В чертах этого типа мы не находим четких линий, как у человека действия, человека внешних эффектов, а в своеобразной мимолетности — и у чело­века откровения; нет здесь и тяжелой плоти, нуждаю­щейся для оформления в руке духа; мы находим здесь пластичность всех форм, мягких, как воск, избегающих резких граней, со сплошными мягкими переходами<...>

<...>И в выражении лица мы не находим ни неус­танной деятельности, ни беспрестанной игры, ни духа, стремящегося избавиться от плоти<...> Семья для чело­века этого типа не имеет того высшего смысла, как для человека избавления<...> Он не особенно привязан к земным заботам<...>

<...>Но на заднем фоне сквозит, может быть, совер­шенно неосознанное, но всегда присутствующее недо­вольство, не направленное на что-то конкретное. Это недовольство беспокойным земным существованием вообще, которое не наполняет эту душу желанным ми­ром. Воспринимать жизнь как жестокую борьбу и даже любить за эту борьбу — подобное поведение чуждо сущности такого человека. Но это не означает, что он стремится отринуть от себя весь "мир", все "плотское", чтобы жить в чистом духе; его чувствам претит несовер­шенный земной порядок и он уповает на высший, небесный порядок, где ничто не нарушает гармонию<...> И он стремится уйти в себя от тягот повседневной жизни.

Люди подобного склада встречаются как в Западной и Центральной Азии, так и в Шварцвальде. Человеческие свойства в данном случае связаны с формами, определяются стилем этих форм. В разговоре такой человек дружелюбен, пока не сталкивается с чем-то непонятным. Он не стремится осмыслить это непонят­ное, а сразу же съеживается и уходит в свой защищенный внутренний мир, как улитка в раковину, только осторож­но выставляя наружу рожки. Столь же быстро он может снова полностью расслабиться.

Такое проявление чувства совершенно противо­положно проявлению чувств нордического человека<...> Человек действия и в служении остается господином, а человек этого типа отличается смиренностью. Всякие притязания на господство ему внутренне чужды, если не потревожен его внутренний миропорядок. Когда люди этого типа в своем внутреннем развитии возвышаются над средним уровнем и осознают свое назначение, они считают своей ценностью самоотдачу всем вещам и людям. Все, что может созревать, они хотят собрать вокруг себя и ко всему относятся на равных<...> Служе­ние означает в данном случае не обязанность действо­вать, а желание, чтобы были счастливы и тот, кто служит, и тот, кому служат, и все ближние, и чем их больше, тем лучше.

Если люди этого типа и обладают привлекатель­ностью, то они не играют на зрителей, как средиземноморцы <...> а ограничиваются готовностью к услугам, способны привлечь других в создаваемую ими теплую атмосферу, чтобы и тепло этих других ощущалось как нечто близкое...

<...>Недовольство жизнью <...> побуждает к обо­роне, но не путем контратаки; здесь вообще исключена направленность вовне, т.е. ни что-то противостоящее, т.к. любое противостояние предполагает дистанцию, т.е. выход за эту зону близости. Само слово "оборона" здесь не совсем подходит, правильней сказать "съеживание". Усиливающееся недовольство может выражаться в вор­чании, в ругательствах про себя<...> Выражение лиц этого типа — реакция на окружающий мир, в котором нет ни мира, ни спокойствия<...> Это выражение всегда присутствует на заднем плане: любое чувство беспомощ­ной отчужденности, предостережение, столкновение с чем-то необычным, внезапное осознание того, что за ним наблюдают, любой безобидный предлог сразу же вызывает это выражение на поверхность. В этом выра­жается, обычно бессознательно, смятение чувств: люди, созданные для того, чтобы в равной степени любить все живое и приветствовать его теплой улыбкой, оказы­ваются брошенными в мир, в котором царит житейская борьба и требуется трезвая работа. Уже в школе, где их обучают "предметам", навязывая им совершенно чуждый для них порядок ценностей, они чувствуют себя так, будто их раздирают в разные стороны. Они защищаются, старательно изучая чуждые им по сути предметы и проявляют та­кую же старательность и позже, в "прак­тической жизни: они честно вкалывают каждый день. Это их способ примирения с судьбой, заставившей их родиться в чуждом им мире.

Людей этого типа можно встретить в любом народе Европы, но ни на один из них они не наложили свой исторический отпечаток. Однако роль, которую люди этого типа играли в среде исторических народов, у разных на­родов различна, она может даже меняться в одном на­роде в разные эпохи. Во времена ослабленного самосоз­нания, как в Германии после мировой войны, может слу­читься так, что люди этого типа займут важные позиции, но они не будут властвовать, они будут устраиваться: это их способ "организационной деятельности".

Люди этого типа могут показать себя с лучшей сто­роны лишь в том случае, если они будут служить, притом на свой манер... Они могут быть полностью сами собой лишь в том случае, если они живут, сознавая, что ими распоряжаются. Подчиняться без вопросов чужой воле — в этом их ценность... Каждый народ накладывает на этих людей свой особый отпечаток, но, тем не менее, они сохраняют свое своеобразие<... >

<...>3емные невзгоды, разочарования и ду­шевные муки никогда не доводят их до отчаяния, до вызова судьбе, а теряют свое значение во все расплав­ляющей внутренней гармонии, которая устраняет всякое внутреннее смятение.

Здесь открывается возможный путь к житейской мудрости, но это путь не для одного человека, а для круга близких, доверенных лиц. Люди, которые попадают в этот круг, ощущают на себе прямо-таки материнскую заботу<...> Побудительным стимулом здесь служит не чувство ответственности, а потребность делать счаст­ливыми своих ближних. Самоотверженность и самолю­бие идут рука об руку<...>

<...>Тот, кто не находит этого пути или не может на него вступить, остается прилежным коллекционером ради коллекционирования, без глубокого проникновения во внутреннюю суть вещей: он довольствуется простым обладанием. Он накапливает и практический опыт <...> преобразуя его в плоскую действительность, и называет это своим умением жить, что, по его мнению, дает ему право обращать мало внимания на окружающих, потому что он неспособен к любви, которая лишь одна в данном случае ведет к мудрости. Тот же, кто вступает на путь мудрости, проникается все большим уважением ко всему на свете. Он не просто накапливает, но и возвышает вещи. Не знает он и "плоти" в унижающем смысле… человека избавления: животное начало в человеке для него — элемент в игре душевных сил, возвышающийся вместе с ними и становящийся все более утонченным. Утонченность в данном случае — проявление глубокого смысла в самых малых соз­даниях. Совершенней всего это выражается в женщинах данного типа, внутренним образцом для которых может стать "эмоциональное" бытие цветка или птички.

* Людвиг Фердинанд Клаусс (1892-1974) — один иp крупнейших расологов, главным трудом его жизни стала разработка теории "расовой души". Будучи блестящим востоковедом (книга "Арабская душа", 1939) он оказался надолго и незаслуженно забыт из-за связей с полити­ческими структурами Третьего рейха. В публикуемой с сокращениями работе рассматриваются особенности психологии рас, повлиявших на становление совре­менной Европейской культуры.

Главная страница