Когда национал-социализм в первый раз предъявил свои требования немецкой женщине, он сделал это с уверенностью в том, что народные инстинкты всей нации могут быть пробуждены заново, только если женщину – вечную жертвовательницу и хранительницу нашей жизни, удастся привести к её первоначальной, освобождённой от всех чужеродных влияний, природе. 

Поэтому сначала необходимо отречься от всех тех идеалов, которые диктовали женщине буржуазная и пролетарская системы, вопреки их кажущемуся различию, совпадающие в одном пункте: удержать женщину в эгоистическом направлении и по мере возможности уничтожить всё то изначальное, что вечно связывало между собой оба пола.

Однако на месте повергнутых идолов теперь нужно воздвигнуть то неприкосновенное изображение, которое содержит все те черты, вдохновлявшие нас протяжении столетий и уходящие корнями в глубокую древность, всё то, в чём мы однажды должны узреть единственный соответствующий нам тип. И этот идеал мы называем нордической женщиной.

Если в дальнейшем мы попытаемся спроектировать эту вечную нордическую женственность, то мы ни в коем случае не должны иметь ввиду под ней какую-то твердую, неподвижную форму, в которую якобы должны вылиться все наши искания. Мы не имеем права подгонять нордических женщин под установленный стандарт. Нет, германская сущность настолько богата и неистощима, что этого вполне хватит, чтобы обеспечить разнообразие и богатство немецкого человека будущего.

Насколько мало, например, избираем мы традиционный уклад, т.е. принимаем древнегерманскую эпоху исключительным образцом для нашего уровня жизни и задач воспитания, настолько же мало позволено нам считать местный тип истинно нордическим и поэтому общеобязательным.

Если мы, к примеру, посмотрим на жителя побережья северного моря и сравним его с человеком равнин! Оба – представители нордического человечества и всё же, какое между ними различие! Позднегерманская Кримхильд нордична своей всепреодолевающей страстью, силой её любви и силой её ненависти.

Серый цвет неба Нордланда, горечь морей, ледяная буря сквозь неподвижную северную ночь стонет, клокочет и разбивается вдребезги в их душе. Общение с неспокойным морем и дикой пустошью было призвано увеличивать унаследованную от природы боевую натуру этого племени. Это земля, из которой произошли герои Эдды с их страстным, неискоренимым внутренним миром, созданным для славного подвига или трагедии. 

Без общего идеала

Воспитанные на этом душевном качестве вырастали решительные люди, властные законодатели, но также оттуда происходили и великие женщины раннегерманской истории.

Также и Аннете фон Дросте-Хюльсхофф (немецкая поэтесса (1797—1848) – примечание переводчика) – нордический человек, с её заветным стремлением в даль, постоянным поиском простора. Форма и краски пустошей нижнегерманского региона, чей ритм и атмосфера находят себя в этой душе. Люди пустоши – это мечтатели, внимательно прислушивающиеся к своему внутреннему голосу. Они пополняют ряды мистиков, пророков, кормильцев страны.

При бескрайнем разнообразии немецких характеристик нельзя установить неповторимый, общепринятый женский идеал.

Надо скорее начинать следовать законам нашего существования, которые были плодотворны на заре своего формирования в ранние века, и приспособлять их для написания нового портрета немецкой женщины.

Не остаётся ничего иного, кроме как спуститься «к матерям» в наше доисторическое время. Ибо там находится решение законов нашего бытия.

И куда бы мы не посмотрели, в Эдду, на домашний очаг германской женщины, в дохристианскую эпическую поэзию и любовную лирику, всюду женский тип иногда первобытного, героического величия души, исполненной качеств самой благородной чеканки, делает нам укор.

Эта картина существенно отличается от того, что живо в преставлениях современного века. Мы видим, что не самка является нордическим женским идеалом, а энергичная, умная, открытая для всего мира женщина.

Древнескандинавской женщине не по пути с жительницей Юга или Востока, так как кроме обладания женскими половыми признаками, она представляет собой ещё кое-что, а именно личность!

Здесь не чувствуется ни дуновения женской суеты и сентиментальной романтики. Великолепный тип нордической женственности представляет собой личность Унн (Эдда), вместившая властную и материнскую женщину одновременно, с изобилием царственного смысла свободы, который встречается только у германских вождей и у викингов в их морских странствиях.

Она вошла в историю не только как пример любящей супруги, но и как гордая родоначальница знатных родов, и, прежде всего, как неустрашимая освоительница,  держащая страну в своих руках и превращающая побережье и благодатные долины в её владения.

В этой связи необходимо указать на то, что в древненордической истории у истоков отношения мужчины и женщины находится вовсе не их личная любовная страсть, и мужчина, прежде всего, видит в женщине мать его потомков, что становится ясно при глубочайшем рассмотрении. Лишь один классический пример:

Нам известно, что около 800 года н.э. за младшей дочерью легендарного короля Лира, Корделией, ухаживал могущественный король галлов Аганиппус. Отец ответил посланцу короля, что охотно хотел бы отказаться от  своей дочери, но «без земли и денег».  Далее сообщается: «Когда Агриниппусу передали это, то он, вспыхнувший от любви к деве, в следующий раз сам отправился к королю и сказал, что имеет достаток в золоте и серебре, и желал бы себе девушку, прежде всего, в качестве матери его наследников».

В семье и роде

Однако же, сильная мужественность древненордической женщины развивалась только в её естественном общем порядке, но никак не во внешнем виде. И сие как раз то самое, что отличает тех женщин от мускулизированных типажей феминистского движения!

История Унн учит, что именно на крестьянской основе, в постоянной борьбе с силами природы, в колонизации и освоении морских далей,  ковался тот душевный элемент, который в противоположность выведенной Гёте формуле можно назвать «вечно-мужским».  Совместная с мужчиной борьба позволила женскому типу на Севере, находясь вдали от южной пассивности, в ежедневной схватке с ветром и погодой, с небом и морем подрасти до героического величия.

Они не вели соревнования с мужчиной, не выступали против мужчины, но здоровой борьбой за существование находились на его стороне.

В то время как мужественная энергия нордической женщины беспрестанно сочилась из совместной жизни семьи и рода, где в её особенно женственных обязанностях, исполняя долг супруги и матери, она находила успокоение, приверженки старого женского движения, лишённые корней и отдалённые от естественного порядка бытия, стремились перейти в жизненный порядок мужчины, чтобы мускулизироваться и покалечить свою суть.

Мы никогда не научим сегодняшний женский пол изобилию мужества и смелости покуда не поймём, что развитие этой героической стороны германской женственности может идти в здравом направлении только в органических общих формах, иначе же оно неминуемо приведёт к душевной бесплодности.

Национал-социализм давно создал такие общие формы, гарантирующие воспитание сильной, уверенной, прямой и боевой женственности. Эти значения, в частности женская трудовая повинность, заменили все те арены борьбы, где когда-то женская «энергия» могла высвободиться самым дурным образом: парламент и политическую сцену внутри страны и за её пределами.

При обзоре великих личностей древненордических женщин, проявивших себя как супруги и матери, становиться очевидным сущность основновополагающих отношений между мужчиной и женщиной, одновременно с тем, как становится понятным и потрясающее свидетельство неуважения к этим отношениям в недавнее время. Эти основополагающие отношения, которые мы при любых обстоятельствах должны сегодня восстанавливать, называются полярным напряжением полов, говоря иначе: самый мужественный мужчина выбирает самую женственную женщину.

Вечно движущаяся вторая половина       

Бытийный план человека осуществляется только так, ибо он создан для вечно активной второй половины. Вместе с тем, какое-либо мускулизирование женщины или феминизация мужчины невозможны. Наиболее плодотворное единение обоих полов исходит лишь из сильнейшего напряжения:

«Всюду мужчина добывает себе женщину, но только в совершенном крае на земле самой женственной женщине подобает самый мужественный мужчина.» (Шиллер).

Теперь же мы являемся свидетелями, как  идеал «самого мужественного мужчины» уже не воплощается в жизнь одним односторонним преумножением силы разума и силы воли, равно как и идеал «самой женственной женщины» уже не оживает через пассивную мягкость и обнажение голых чувств. В первую очередь, воплощением этого образа навсегда останется немецкий рыцарь, ибо лишь в рыцарском типе находилось сочетание неустрашимой энергии зрелого мужчины и его всепреодолевающей доброты. Сей же образ в кристально-чистом отражении наблюдается нами в великих женщинах на заре германской истории.

Любовь этих женщин, прежде всего,  выражалась в нормальной последовательности всего сущего, в чистом душевном, бессознательном и нежелаемом источении женской благодетели преданности. Эта любовная сила не нашла более прекрасного прославления нигде, кроме как в нордическом искусстве.

Бедный рыцарь Генрих узрел любовь и верность, когда служанка готова была расстаться с её собственной жизнью, чтобы своей кровью исцелить его.

Рандвер с нежностью поднимал свои очи к прекрасной Сванхильд, которую он должен был проводить в дом короля в качестве супруги.

Тристан предал всё, когда Изольда подала ему любовный напиток. Он испил судьбу с открытыми очами и заплатил свой долг.

Любовь и верность предоставили Гудрун, королевскому ребёнку, золото на дорогу, когда она выполняла низкую, унизительную работу в томительном плену.

Любовь и верность опускали свои корни внутрь самых тёмных мотивов, когда Хаген встречал мещанского Зигфрида.

И, всё-таки, эта любовь с нордической точки зрения никакое не пассивное и не унижающее свойство, не распутство, не душевная слабина как с точки зрения жительницы Востока, например. Нордическая любовь всегда и при любых обстоятельствах является душевную силой, страстью.

Нордическому человеку невозможно окончательно стряхнуть с себя идеал вечной и единственной любви, разорвать это светило его небосклона,  которое он ощущает во сто крат сильнее изнурительного огня и бездушного наслаждения.

Если мы взглянем на исполинские личности и необъяснимые судьбы, которые приводились в движение духом нордической любви, то побледнеет грация языческой Афродиты.

Брюнхильд и Кримхильд, Зигфрид и Гудрун воскресают из глубин германского стародавнего времени, и мы, содрогаясь и одновременно исполняясь счастьем, чувствуем биение сердца вечной немецкой любви.

Как страшное божество, с мечом в руке и непреклонным лицом стоит она по середине этой поэзии. То, что является неприятным чувством для находящейся под угрозой Елены против разрывающего горя Кримхильд, против двадцатилетнего упорства и ненависти Гудрун, против демонического блаженства поднимающейся на костёр Зигфрида Брюнхильд!

Эта нордическая любовь с её неизбежностью, её окутывающим смертью колдовством, представляется теми колоссальными страстями, которые станут очевидными здесь в последний раз.

Определённо это был только апогей страсти, открывающейся при нормальной последовательности сущего, не возвышающийся трагическими конфликтами, абсолютно как то немецкое любовное влечение, под которым мы понимаем сущность всего задушевного, апогей страсти, который светится от блеска радостного материнства. Это та эмаль искренности, которая находит своё самое яркое выражение в тех личностях, которые мы все знаем, которые восседают на воротах наших соборов. Нарисованные старыми мастерами на золотом фоне, очаровательные женские образы в готическом стиле, чувственно-тонкие, с высоким лбом и стройным телом, с руками, как нежные чаши произрастающими из корня.

И всё же во многих из этих женских образов не становится очевидным (напомним в т.ч. и о фигурах основателя Наумбургского собора), что нордическая любовь и нордическая женственность столь часто прячутся в зародыше трагичности, так как нордическое человечество хранимо вокруг силы, которая ни за что не хочет быть раненой, которая выносит людям приговор, паря над жизнью и смертью. Её имена -  гордость и честь.

Честь во все времена была единственной и вечной инструкцией ко всем действиям, с которой общее человеческое и расовое бытие или стояло непоколебимо или падало. И сие понятие о чести было чудесным образом выражено в  древненордической женщине. Все любовные трагедии «Эдды» вытекают из раненой гордости.

Оскорбление женщины, нанесённое ей словом или необдуманным поступком возлюбленного, суёт ей в руку меч мести, хотя её любовь всё так же бессмертна.

Теперь же честь, в конце концов, не является ничем иным, кроме как глубочайшим и страстным самосохранением по сравнению с постепенным отказом от своей самости. Это усилие происходит в направлении нравственного: безусловная правдивость, которая сама по себе желает начать свою летопись с собственного Я, Природы и Бога, в контрасте с той ложью, которую для достижение цели устраивает каждое аморальное средство.

Эти враждебные противоположности воплощаются в германской Кримхильде с одной стороны, и в Юдифи с другой. 

Самосохранение в народническом смысле означает: охрана Крови и защита рода при мучительном отказе от оформленной в соответствии с собственными желаниями жизни, по сравнению с бесстыдным отрицанием всех расовых ценностей.

Честь как сохранение себя, в дальнейшем непременно значит: верность к супругу, которая превыше нужды и смерти, которая восстаёт против собственного внутреннего закона. К супругу, с которым женщина связана любовью, к богам, которые верховодят судьбами людей. И всё это лицом к лицу к тому вероломству, ставшему признаком дегенеративной «женственности».

Честь как самосохранение с точки зрения обоих полов означает: преданность и вместе с тем сбережение того Последнего, Неприкосновенного вместо недостойного отказа. Прямо здесь, основанная на чести, благородная человечность нордической женщины станет очевидной.

При всей страсти, решающим признаком для неё является выраженное чувство расстояния. Аристократизм нордической женщины основывается на её внутренней неприступности, по глубине своей не имеющей равных среди знатного, властного слоя. В древней поэзии нельзя обнаружить и следа необузданной страсти. Напротив сообщается о Гудрун, сильно тосковавшей по своему возлюбленносу и «при этом скрывавшей её чувство».  Также как гордая, из всех сил любящая и мстительная Халльгерд (Эдда) вопреки её мощному любовному стремлению является примером почти стеснённой сдержанности.

Когда ей рассказывали о любви супруга к чужой королевской дочери «она немедленно прервала их беседу, вышла и очень сильно покраснела». Узнавши о смерти мужа «она вела себя с дворянским приличием и заботливо разговаривала с каждым».

В этом терпении к боли обнаруживается героизм нордической женщины. Обыкновенно оно связано не с каким-то внешним поведением, но с вопросами душевного формата. Это подчёркивается свободным преодолением и очищением страстей через втайне достигнутую победу сакральной жертвенности над первоочередным отстаиванием своих прав.

Этот смелый смысл, это принятая нами реальность, это смелое мужество напрямую вводит железный элемент в вечно-женское начало нордической женщины. Сие железное звучание было намеренно удалено, оно утаивалось от нас столетиями вплоть до наших дней, и, наконец, после долгой и трудной воспитательной и учебной работы, оно опять становится признаком новой немецкой женственности.

 Источник: «Чёрный Корпус» от 16.02.1939, выпуск  7,

стр. 13–14 (Das Schwarze Korps (16.02.1939, Folge 7, S.13–14)